Очерк по материалам суда над работниками ЧАЭС 7.07 – 29.07.1987 - Часть 33

Весь день 25-го я провел дома с сыном (3 года) и дочкой (1 год), а в четыре часа утра 26-го меня разбудила телефонным звонком сестра жены, жившая в Чернобыле. По ее словам, двое ребят-соседей приехали раньше времени с работы (ночная смена) и переполошили весь дом. Работали они строителями на промплощадке ЧАЭС и были свидетелями взрыва. Я сразу позвонил на 4-й блок, все телефоны молчали.  Начальник смены третьего блока Юрий Багдасаров  смог сказать, что был взрыв и 4-го блока больше нет. А СИУР блока 2 Константин Рудя даже высказал свою версию о причинах взрыва, по которой тепловой взрыв был вызван разгоном мощности на мгновенных нейтронах в связи с проявлением парового эффекта.

Я сел на велосипед, другого транспорта не имел, и поехал на работу. Но  доехал туда не сразу. На дорогах  уже были выставлены милицейские наряды, которые всех тормозили и возвращали в город.

Вернулся домой, начал обзванивать начальство. К своему удивлению,  застал  дома  Гобова А.Л. Начальнику отдела ядерной безопасности об аварии на станции не сообщили, как и начальнику ядерно-физической лаборатории А.В. Кряту. Я зашел к Гобову, мы дозвонились на АЭС  Брюханову и он предложил приехать вместе с  начальником ЧПНП (наладочное предприятие) Александровым, за которым  он  выслал  машину. На выезде из города нас уже ждал  А. Крят.  Так, вчетвером,  мы и приехали  на  ЧАЭС  в восьмом часу утра и  сразу зашли в бомбоубежище под станцией, где располагался штаб ГО и находилось  начальство – директор, главный инженер, секретарь парткома, ЗГИС по науке и руководители некоторых подразделений.

Председатель - Что Вы узнали об аварии, прибыв на станцию?

Карпан Н. — От руководства мы не узнали ровным счетом ничего, никаких технических подробностей о случившемся, никакой дозиметрической информации. Как мы ни пытались узнать, кроме всем очевидного факта разрушения взрывом центрального зала, ничего из докладов людей,  уже побывавших на 4-м блоке, нам  не рассказали.

Из нашего отдела (ОЯБ) на станции  еще был  начальник  лаборатории  спектрометрии и КГО Виталий Георгиевич Перминов, который  приехал с утренней сменой, чтобы взять анализы воды и мазки выпадений в районе блока 4 и обработать их на  спектрометре. Только от него, после 12 часов дня,  удалось кое-что узнать. Спектрометрия мазков  показала, что в выпадениях есть продукты деления топлива, а 17%  активности дает нептуний, что однозначно свидетельствовало о разрушении активной зоны и выносе топлива в атмосферу. Во всех пробах были частицы ядерного топлива. Активность воды, попадавшей на БЩУ-4 и растекавшейся от 4-го блока по нижним отметкам станции, составляла 10 –3 кюри на литр. Результаты спектрометрии  были сразу доложены  Лютову, потом Брюханову и Парашину.

Эта вода принесла много беды тому, кто в ней вымок. Персонал, который  не имел  дозиметрической информации  в первые часы после аварии и которому не дали возможности  вовремя  обмыться и  переодеться, был обречен на лучевые ожоги и острую лучевую болезнь.

Председатель - Какие задачи  ставились руководством и чем конкретно Вы занимались 26.04.86?

Карпан Н. - Я не буду перечислять всех заданий, которые в то утро мне давали.  Если бы я начал их  слепо выполнять, то сегодня бы здесь не стоял.

Из всех задач я выделил  две:

- определить, достаточно ли будет воздушного охлаждения (раз  активная зона реактора вскрыта и нет уверенности в том, что в нее попадает охлаждающая вода) для расхолаживания аппарата без дополнительного разрушения ТВЭЛов за счет остаточного тепловыделения в топливе;

- определить подкритичность реактора (степень его заглушения).

Вместе с Анатолием Крятом (начальник ядерно-физической лаборатории отдела ядерной безопасности) мы пошли в зону строгого режима, чтобы взять на АБК-2, со своих рабочих мест, необходимые для производства расчетов документы и НИКИЭТовскую методику расчетов по воздушному расхолаживанию РБМК. По пути мы заходили на блочные щиты, чтобы узнать у смены хоть какие-то подробности об аварии. В это время оперативный персонал уже знал, что стержни СУЗ на четвертом блоке не дошли до нижних концевиков.

Вернувшись, мы занялись расчетами. Получилось, что лить воду в активную зону нет смысла. Если она вскрыта,  то  воздушного  охлаждения (спустя 6 часов после взрыва) достаточно для предотвращения дальнейшего разрушения топлива  остаточным тепловыделением.

Расчеты  по отравлению реактора показали, что к 19 часам  ядерное топливо  разотравится от йода и ксенона настолько, что следует ожидать возникновения в нём цепной реакции  и возобновления пожара на блоке. Поскольку стержни СУЗ до концевиков не дошли, а загрузка реактора составляла 50 критических масс,  вероятность повторной СЦР была 100%.

Мой доклад главному инженеру Фомину и его заму по науке Лютову был кратким:

· подачу воды в реактор нужно прекратить, т.к. через 6 часов после заглушения, при вскрытой активной зоне топливу  достаточно воздушного охлаждения;

· примерно в 19 часов реактор разотравится, поэтому нужно принять срочные  меры к его “дозаглушению”. Это можно сделать бором,  нужно только найти и растворить в воде хотя бы тонну борной кислоты.  Потом  с помощью пожарных подать ее в  область реактора (гидромонитором пожарной машины, с земли, навесом);

· заказать вертолет, вызвать станционного фотографа и сделать снимки блока и реактора, чтобы иметь представление о масштабах его разрушения;

· предоставить в мое распоряжение бронетранспортер,  для  организации  подвижного дозиметрического пункта,  с которого можно  регистрировать  мощности доз гамма, бета и нейтронного излучения в нескольких “реперных” точках на промплощадке и возле 4-го блока. Это дало бы  возможность увидеть динамику развития аварийного процесса на блоке в момент разотравления топлива, регистрировать скорость и направление распространения радиоактивности во времени и получить объективные данные для принятия решения об эвакуации Припяти.

После этого я взял у С. Воробьева (ГО) прибор ДП-5 и занялся осмотром  4-го блока.  Обошел  его по территории станции.  С северной стороны блока были видны вскрытые помещения барабан – сепараторов, оборванные трубы с льющейся из них водой, которая, похоже, так и не доходила  до  реактора. Мощность дозы гамма излучения в том месте, на расстоянии 35 — 40 м от блока, утром 26 апреля  не превышала 50 рентген в час.  В машзале я прошел до восьмой турбины, максимальная МЭД между 7 и 8 ТГ была 50 -70 р/ч, а в районе ТГ — 8 до 200 р/ч. Тепловыделяющих сборок и фрагментов ТВЭЛов нигде не видел, графит тоже. Хлам, сажа, обломки плит перекрытия, копоть — это все, что отметил в то время.

Был на БЩУ-4, чтобы  подтвердить для себя неполное  погружение стержней  управления  по сельсин-датчикам, но записывать их показания не стал, все делал бегом. Чуть позднее, в тот же день, старший  мастер СУЗ  (ЦТАИ) Эдуард Петренко записал все показания сельсинов. По этим данным мы с А. Крятом еще раз показали  начальству перспективу катастрофического развития событий на  блоке, если не будут приняты меры к его дозаглушению.  Критический слой  на РБМК составляет меньше 1 метра по высоте, поэтому  нижняя часть реактора,  куда не дошли стержни СУЗ  и где, вероятно,  находилось не менее семи критических масс, стала бомбой замедленного действия.

Еще записи на эту же тему:



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47

Оставить комментарий (Зарегистрируйтесь и пишите коментарии без CAPTCHи !)

 
© 2008-2017 EnergyFuture.RU Профессионально об энергетике. All rights reserved. Перепечатка материалов разрешается при условии установки активной гиперссылки на EnergyFuture.RU.