Легендарный Чечеров про Чернобыль: мы работали в полях под 100 рентген в час…взрыв был ядерным…ликвидаторы погибли зря

Если измерять продолжительность жизни допустимой годовой дозой облучения для населения, то Костя Чечеров — ядерный Мафусаил. Почти четверть века он отдал изучению причин и процессов аварии на Чернобыльской А.Э.С, при этом непосредственно внутри реактора проработал лет двадцать.

— А вот ты как узнал, что произошла авария?

— Я работал в институте атомной энергии (теперь более известном как Курчатовский институт) в отделении исследовательских реакторов. И вот уже ночью 27 апреля наши дозиметристы были срочно вызваны на работу для проведения дезактивации грязных автобусов и машин «скорой помощи», на которых в 6-ю больницу привезли из аэропорта первых пострадавших. От дозиметристов мы и узнали, что авария произошла в Чернобыле. Из 6-й больницы через нас отправляли на захоронение радиационно-загрязненные личные вещи, не только мужские, но и женские, количество которых наводило на мысль о действительно серьезной аварии.

— А что вы делали с этими вещами?

— Мы их перепаковывали как радиоактивные отходы и отправляли в могильник в Загорск. То есть к 30 апреля, когда появилось сообщение Совета министров С.С.С.Р, мы уже вовсю, можно сообщить, участвовали в ликвидации последствий аварии на ЧАЭС.

— Участвовать участвовали, но ты понимал, ЧТО именно произошло?

— Были только отдаленные догадки при полном отсутствии информации о том, что случилось с реакторной установкой, какой был характер взрыва, его масштаб, причины… И мне ужасно хотелось попробовать все это выяснить. Уже с начала мая наши сотрудники стали ездить на ЧАЭС для сбора фрагментов активной зоны реактора, и я им ну просто страшно завидовал. В это время Служба внешней разведки раздобыла американский шпионский дистанционный сканирующий термометр. Он так и назывался Heat Spy Photo-scan thermometer. С его помощью можно было измерить температуру в шахте реактора, чтобы понять, происходит ли там плавление. Плавление — это то, чего опасались члены правительственной комиссии, считая, что расплавившаяся активная зона прожжет железобетонные перекрытия, попадет в грунтовые воды и произойдет радиационное загрязнение.

— Что-то мне это напоминает фильм «Китайский синдром» с Джейн Фондой…

— Так и было: Голливуд накатил бочку на ядерную энергетику, пытаясь запугать обывателя фантастическими последствиями аварии на А.Э.С. Обыватель, конечно, запугался, а с ним и члены правительственной комиссии. Такое всеобщее оцепенение мозгов произошло.

— И в общем, ты приехал в 1-ый раз, чтобы делать эти шпионские замеры?

— Да. Я подготовил прибор к работе в условиях радиации, летал с ним на вертолете уже в июне 1986-го над четвертым блоком и проводил измерения температуры в шахте реактора.

— И если «Китайский синдром» прав, то температура должна быть очень высокой?

— А она была всего двадцать четыре градуса в шахте реактора, а само нагретое солнцем сооружение имело температуру тридцать пять.

— А ночью?

— Ночью полетел, сооружение действительно остыло до четырнадцати, а в шахте — опять двадцать четыре!

— Получается, что никакого плавления там не было?

— Получается, что так, но поскольку мне хотелось удостовериться в этом, я посчитал, что необходимо попробовать подобраться к шахте реактора изнутри здания.

— И что, через два месяца после аварии ты поперся внутрь разрушенного четвертого блока?

— Ну да, иначе же не было никакой возможности проверить «китайский синдром».

— То есть ты добровольно решил стать биороботом?

— Таких слов мы тогда не говорили, да и не думали об этом, просто очень хотелось узнать состояние реакторной установки после аварии. Никак не могу я себя считать биороботом, и прежде всего потому, что я не бездумно выполнял чьи-то указания, а сам ставил интересные задачи и пытался их решать.

— Значит, если я правильно понимаю, вся страна и полмира сидели и тряслись от ужаса, а ты, не испытывая никакого страха, разгуливал по блоку?

— Ну не то что разгуливал, а работал. Мы каждый день старались поставить четкие задачи, подготовиться к их решению, это было настолько интересно, что не нужно было ничего в себе преодолевать, не думали мы о страхе. И я вообще-то не был исключением, в нашем институте около полутора тысяч сотрудников написали заявления с просьбой направить их в , такая была всеобщая готовность прийти на помощь.

— Хорошо. Вернемся к твоим измерениям. Я так понимаю, что тепловые измерения ничего не дали, значит, нужно было переходить к…

— Радиационным. И я перешел. К счастью, в первые походы я ходил вместе с очень опытными инженерами-дозиметристами из нашего института, у которых научился практически всему.

— Например?

— Прежде всего спокойствию и выдержке. Ты представляешь, в каких полях нам приходилось работать?

— В каких?

— Под тысячу рентген в час.

Вот он говорит «под тысячу рентген в час», и я так медленно начинаю соображать, что острая лучевая болезнь при такой радиации начинается через шесть минут. Это, конечно, еще не смерть, смерть наступает минут через сорок… Мысли мои плавятся, я смотрю в окно на свой переулок с подсыхающими лужами и пытаюсь представить маленькую фигурку человека среди радиоактивных развалин… А он вдруг добавляет, улыбаясь:

— Ну, мы же не за смертью туда пришли! Мы должны были что-то измерить, что-то выяснить, поэтому нужно было тщательно продумывать маршрут, уметь верно среагировать в непредвиденной ситуации, когда надо — бежать бегом, использовать теневую защиту — это когда какой-нибудь угол или выступ, или дверь стальная могут тебя от радиации хоть как-то защитить.

— Подожди-подожди. А как же нормы радиационной безопасности? У вас же была какая-то разрешенная доза, дозиметры?

— Конечно, была. 25 бэр*. Набрал — и уезжай домой, прощай, . А дозиметров у нас было много. С одними мы работали, чтобы понимать, какую дозу на самом деле получили, а другие, для официального отчета, ждали нас в санпропускнике. Нежелание быть выведенными из особо вредных условий труда вынуждало скрывать наши реальные условия работы, а возникающие болячки организм должен был преодолевать сам. Теперь я уже думаю, что это делало организм более устойчивым к вредным воздействиям. Мы считали наши дозы неизбежным условием при выполнении такой работы, мы понимали, что иначе — не получится.

— А вот ты все время говоришь «мы-мы», а кто «мы»?

— Я ведь в реакторе не один день провел, а работал там с 1986 по 2005 г.. И не один я там был такой, кто пытался понять, что и как на самом деле произошло. В результате сложился неформальный коллектив ребят из разных институтов Москвы, Ленинграда и Киева.

Я имена тебе называть сейчас не буду, рано еще, большинство продолжает работать на станции, и если только станет известно о наших дозах, конец этой работе придет, но про то, КАК именно работали, рассказать могу.

Ну вот, например, одному теплофизику надо было провести измерения теплового потока, а для этого — лечь пузом в 25 рентген в час. И он, зная мощность дозы и понимая, что это такое, ложится и измеряет. Время следует, доза растет, а он продолжает свои измерения… Родная душа! С тех пор мы работали с ним вместе долгие годы…

— Значит, у вас такой коллектив безумцев сложился?

— Не безумцев, а профессионалов-энтузиастов, безусловно, смелых людей, дорогих моему сердцу.

— И что же вы обнаружили за двадцать лет пристального изучения реактора?

— Удалось попасть практически во все помещения четвертого блока, в центральный зал, во все подреакторные помещения.

— Как ты помнишь, я — тот единственный удачливый журналист, который побывал в центральном зале. Кстати, ровно двадцать лет назад. И у меня осталось воспоминание о каких-то огромных пустых темных пространствах, перекореженном, повсюду валяющемся железе, шатких металлических лестницах, по которым нужно было все время взбираться — и проделывать это в специальном жутко неудобном пластикатовом костюме и маске…

— А по мне, так пластикатовый костюм — очень удобный и хороший. Через горы бетона приходилось ползать, и костюм этот спасал ребра, помимо того, что задерживал радиацию. А если серьезно, то нам удалось обследовать все места скопления топливосодержащих расплавов, и стало ясно, что расплавы попали в бассейн-барботер (емкость, предназначенную для приема пара в случае проектной аварии), никакого парового взрыва, которого так опасалась правительственная комиссия, не произошло. В шахте реактора и в помещении под ним также никаких следов взрыва не обнаружили. Видимые разрушения, то есть те, которые мы своими глазами смотрели, говорят, что взрыв произошел прямо в центральном зале. Взрыв был один, и он был ядерный.

Еще записи на эту же тему:

Метки:


Страницы: 1 2

Один комментарий к “Легендарный Чечеров про Чернобыль: мы работали в полях под 100 рентген в час…взрыв был ядерным…ликвидаторы погибли зря”

  • Rus | 5 Май, 2011, 16:12

    Только что просочилась официальная информация о возможности ядерного взрыва на Фукусиме, усиленного термоядерным. «В этом цикле крутится 20 тонн плутония, на каждой станции. А бомбу можно сделать из 6 килограммов. Реактор Б-800, который мы сейчас строим на Урале – плутониевый. Урана нет, значит, надо переходить на плутоний. А теперь представьте себе, что на Фукусиме были бы плутониевые реакторы, охлаждаемые не водой, а натрием. Что бы тогда было? Даже трудно себе представить. »

    http://abdullin.blogspot.com/2011/04/blog-post_3684.html
    Левашов намного раньше открыто заявлял об этом.

Оставить комментарий (Зарегистрируйтесь и пишите коментарии без CAPTCHи !)

 
© 2008-2017 EnergyFuture.RU Профессионально об энергетике. All rights reserved. Перепечатка материалов разрешается при условии установки активной гиперссылки на EnergyFuture.RU.